Этот пост будет ужасен во всех отношениях. Я отповедал — и душа моя не была чиста. Пока я засыпал, во мне стал зреть плод поста сего, и прекрасно было то дитя. Не лучшее ли творение моё? То, что я сейчас вам дам — это утренний выкидыш, слепок моих неорошённых очей, возгонка моей дистиллированной, сухой души. Этот пост продиктован не только желанием поучать и потребностью оставить что-нибудь по вопросу. Я задолжал что-то такое написать одному моему оче близкому человеку, который ушёл с форума ещё до меня. И теперь я обращаюсь через её большую голову к головам в перспективе. Если бы не ты, я бы не утруждался. Икуни, Икуни, что же ты делаешь? Отвечать на этот вопрос следует медленно, начав прямиком с зарождения искусства. Представьте себе первобытные времена. Наш герой — назову его Зорк (вряд ли они имели тогда имена энивей) — проделывает ряд последовательных и, в сущности, простых действий. Вот мы видим, как он собирает материалы: золу, гниль растений, изнанку ракушки, экскременты, кровь — и несёт это всё в пещеру (действо должно подвергнуться монтажу и компиляции, чтобы не отвлекать нас). Там, при ярком свете факела или тусклом — дня, он окунает пальцы в палитру, после чего чертит на неровной стене толстые линии. Но, может быть, Зорк ещё ребёнок? Тогда то будут тонкие линии. Не нужно быть академиком, чтобы понять, что он рисует. Что вышло у него? Двуногие животные, четвероногие животные. Двуногие держат векторы в руках, четвероногие несут в брюхах. Есть ещё другие двуногие — высокие, с глазами (которые Зорк поленился рисовать), как у насекомых, и тремя (тоже не стал) пальцами на руках. Они были изображены экскрементами, поэтому быстро засохли и выдулись временем. Как бы то ни было, мы вольны любоваться на работу. Мы можем понять Зорка, его стремление к прекрасному — не таковы ли и мы, в конце концов?.. Но, если подумать, что же всё-таки он нарисовал? Был ли то магический ритуал на удачную охоту (для себя, для отца, вождя)? Была ли то демонстрация силы? Или, может быть, Зорк хочет, чтобы помнили великие свершения? Его самого, может быть? Или же мы видим первый учебник? Или же Зорк ещё меньше, чем мы думали, а вся пещера — детский садик, которому требуются цветочные обои? Всё это — вопрос в высшей степени знаменательный. Начнём с того, что Утена — величайшее аниме тысячелетия, на фоне которого можно нежно пренебречь прочими работами Икуни, включая эту, а в особо благоприятные дни — вообще любыми работами. Такое признание редко бывает без суматохи, что изначально вызывало горючее желание к разного рода объяснениям и толкованиям. Особенно, знаю, любят находить в ней символизм. Считается, что Икуни понаставил карточный домик из символов высотою до алхимических стирок. Афина моя, милая моя Афина, нарисовавшая столько живых, весёлых комиксов с персонажами оттуда, отказывается есть хлеб и требует символов (и курицы к хлебу). Геральдика испортила нас на генетическом уровне — цветок не может быть просто нарисован. С моей точки зрения, символизм в его работах номинален, как и всё остальное. В самом деле: символом чего является Утена, которая может сделать счастливым лично меня, или Химимия (тоже может запросто) или грёбанный автомобиль ненагугленной мною марки (но оче красивый и внушительный)? Чего-то, наверное, является — тут я соглашаюсь. Как и любой другой персонаж в любом другом произведении. Манилов — пустозвонство, Коробочка — недалёкость, Ноздрёв — распутство, Собакевич — ушлость, Плюшкин — скаредность, Чичиков — посредственность. Женщина символ женщины, добрая женщина — доброты, мужественный мужчина (или мужественный трансформер) — мужественности. Но может быть, вам мало? Хорошо, если хотите, можно провести параллель с реальной жизнью, где наш мозг типизирует в вальяжной ленце, делая нашу жизнь проще и понятнее направо и налево: с каждой задутой свечой на торте мы теряем всё больше людей в мире и приобретаем всё больше людей в случайном знакомом. Язык закрепляет достигнутое на каждом этапе, рассовывая принадлежащую нам уникальность по карманам. Впрочем, мы ушли от темы. Как всё-таки понять Икуни, если вообще такая проблема почему-то стоит? Предлагаю опираться на то, что мы только что мимоходом выяснили: Икухара — действительно оче символичный художник: его интересует «о» как протяжный круглый звук, нуль или дырка от бублика (обратите внимание, что здесь язык приоткрывает форточку — другой рукой). И в этой же связи, весьма кстати, недели три назад мне по релейтедам пришло давнишнее интервью Дэвида Линча, где многомудрый Сэмми пытается вызнать у него ответ на один единственный вопрос, который нагло пихает в разных формулировках на протяжении всего действа. Это интервью, как мне кажется, замечательно тем, что Линч относительно прямо и куда короче говорит банальности, всё ещё пихаемые мною на страницах этих заметок. Давайте посмотрим, как похоже это на отбрехивания Икухары от вопроса про секундомер: И теперь, вдоволь наговорившись с Линчем о том, что Икуни не делает, я хочу сказать пару слов про то, что он делает. Как вы знаете, жизнь человеческая подчиняется законам искусства, являясь его первозданным проявлением. Сценарии, совпадения, персонажи, внутренние монологи, сюжетные повороты, пейзажи — во всём этом мы поучаствовали. Непосредственное искусство — тогда — есть то, что фокусирует этот нерезкий, рутинный поток так, что мы, словно иудеи, поражённые конъюнктивитом, начинаем видеть вещи. Ты собираешь красители, располагаешь их рядом с твердью, на которую последовательно переносишь зыбкие частицы, создавая узор. Технически ты взял крошку с одного места и перенёс в другое. Но по сути — сгустил жизнь, а то и поменял агрегатное состояние её. Не надо дёргать Икухару за то, что он наваливает или — наваливает наобум. Этот вовсе не так. Ближайшая метафора, которую я могу использовать в качестве ключевой: безумный юноша (пусть это будет тёночка — для моей Афины) с синдромом Стендаля рыщет по дому и хватает вещи горстями: книги, посуду, ручки, еду, одежду, игрушки, склянки, фантики, кошку — и стаскивает это на просторный пол в зале, где из развала судорожно, шумно выкладывает мозаику. И если вы матрона, посещающая курсы рисования или йоги по субботам, то вы увидите жуткий кавардак и приметесь охать над разбитым блюдечком и зафиксированной Карлом-Марксом кошкой. Но если вы отойдёте за проём и прищуритесь — то вы увидите узор — бабочку, допустим, с человеческой головой, которая тем удивительнее, что переливается своими частями — вдруг красивыми, нашедшими место и питающимися от величия целого. А теперь вернитесь к началу метафоры и представьте, что узор тонок и изящен, как фреска, а предметов не так много, и рука, которая водила ими, была спокойна, и блюдце даже не запачкалось, и кошка спит. Вот то, что мы искали. В заключении (довольно излишнем теперь) хотелось бы напомнить расхожее ныне выражение «не для всех», которое применяют, когда хотят напугать. Те, кто используют это выражение по назначению, — дураки, ибо ничто не для всех. Будь я проклят, если пойму когда-нибудь прелести какой-нибудь пошлой безделушки, которую превозносят пара-тройка моих знакомцев (хороших, наверное, и приятных людей). Смотреть на палас, усыпанный дрязгом — не весело. Ах да, вот, что нарисовал Зорк (привожу полный список): двуногие животные, четвероногие животные, векторы и загадочные люди с тремя пальцами.