Serendipity

.

.

.

.

.

когда я был ещё молод, я думал, что это наивная дурость, ни черта не имел я, кроме мозгов набекрень, отвратительного воспитания и нечистой горячей крови. я был круче гранитных гор я на солнце смотрел в упор, человеку я верить не мог, что бы он не носил между ног. я жил в адище маленькой комнаты, я ломал и раздалбывал вещи, чертыхаясь, ходил по осколкам. я испытывал всё на прочность: то в тюрьму меня упекали, то из комнаты выселяли, то вступал я в бойцовский клуб, то вылетал из бойцовского клуба, то в себя приходил, то опять из себя выходил. женщины мне годились только поматросить и бросить, а с мужчинами я вообще не дружил. я менял города и работы, ненавидел младенцев, историю, газеты, музеи, старушек, свадьбы, кино, пауков, мусорщиков, британское произношение. испанию, италию, францию, орехи, оранжевый цвет. математика дико бесила, да и опера мозг выносила чарли чаплин был фальшивый насквозь, а цветочки были для хлюпиков. радость, покой и тишь для меня тогда означали низость, пригодную лишь тем кто духом растерян и нищ. но по мере того, как тянулись мои драки, разборки, попойки, мои приключения в койке, сквозь самоубийственные года, до меня начало доходить иногда, что я на деле и сам ничем не лучше других, а такой же. все раздувались от ненависти, соболезновали без конца, у тех, с кем я ходил на разборки, были каменные сердца. каждый толкался, нудил, хитрил и умел, не краснея, соврать, чтоб хотя бы кусок оторвать от малюсенького барыша. ложь была нашим оружием, пустота была нашей интригой, темнота была нашим игом. временами я стал осторожно позволять себе капельку радости. я находил минуты покоя в дешёвых маленьких комнатах, просто пялясь на дверь гардероба или слушая дождь в полумраке. чем меньше мне было надо, тем больше была моя радость. может, другая жизнь поизносила меня. мне становилось неинтересно ни опускать кого-нибудь в споре ни заниматься по пьяни сексом с бабой, чья жизнь превращается в горе. я не умел принимать жизнь, как она есть, я не умел благодарно заглатывать все её яды но бывали такие миги — волшебные и нечастые — когда разрешались вопросы и просьбы. я сформировался заново — не знаю года, месяца, числа и прочих подробностей, но случился какой-то сдвиг, что-то во мне расслабилось и смягчилось, и стало можно уже не доказывать, что я человек и мужик. стало можно ничего не доказывать. я стал подмечать различные вещи: как чашки стоят на столе, как собака идёт по обочине, как мышь пробегает по шкафу и вдруг замирает; какое у мыши тело, какие уши и нос. мышь неподвижна застыла на коротком отрезке жизни сама собою охвачена и глядела она на меня, и глаза её были красивы, а потом она убежала. я начал чувствовать счастье, и радость меня посещала в самых плохих положениях, которых бывало немало. к примеру, сидит за столом начальник и увольняет меня. у меня слишком много прогулов, а у него галстук, костюм и на носу очки. он говорит: «придётся с вами прощаться». «ничего страшного»,— говорю я. он должен делать, что должен. у него жена, дом, дети, он много денег истрачивает, наверно, больше всего на любовницу. жаль мне его, он попался в ловушку. я выхожу под яркое солнце теперь, как ни крути, весь день временно принадлежит мне. (весь мир у всех поперёк горла, все озлоблены, всех обсчитали, всех обманули, ввергли в уныние, все расстаются с иллюзиями). я ценил каждый глоток покоя, подбирал каждый осколок счастья. я ценил ерунду вроде лото, высоких каблуков, женских грудей, песен, работы (поймите меня правильно, бывают и розовые очки, в которых не замечаешь проблем и упиваешься розовым цветом — вот это уже нездоровый заслон). горло снова бредило бритвой я едва не выкручивал газ, но когда возвращалась радость, я не устраивал с ней разборок, как с одним из прежних противников, а весь отдавался ей, купался в её роскоши, говорил: «с возвращением, милая». я даже смотрелся в зеркало. мне раньше казалось, что я урод, а теперь я внезапно увидел: ну вот. лицо почти симпатичное. конечно, местами истрёпано, обвислое, в шрамах, буграх, загогулинах, но в целом не так уж плохо, получше, чем у некоторых актёров с лицами как младенческие попки. и, наконец, я начал по-настоящему ощущать других, как прежде ещё не случалось. к примеру совсем недавно, точнее, сегодня утром я, собираясь на скачки, увидел, как жена лежит в постели и какой формы у неё голова. (не забывая и о столетиях, где люди жили, живут, умирали и умирают. Моцарт мёртв, а его музыка до сих пор живёт в нашей комнате, сорняки растут, земля вертится, тотализатор поджидает меня). я увидел, какой формы голова у моей жены. она спала так спокойно. сердце сжимается, если подумать, что под простынями в ней дышит жизнь. я поцеловал её в лоб, спустился по лестнице, вышел на улицу, сел в свою замечательную машину, выехал на дорогу, и тепло пробежало от рук на руле до ноги на педали газа. я снова вошёл в мир, съехал по склону холма, мимо людных и опустелых домов. увидев почтальона, я посигналил ему, и он в ответ помахал мне.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

AIR - Alone in Kyoto + Михей & Джуманджи - Cука-любовь = Призрачная Леди. Фладда, харе бухать)

...твои шаги на целый мир звучат.

.

.

.

Ила и Йоко <3

.

.