Твоерчество Virarr: Галлюцинации переводчика

Осторожно: маты, абсурд и немного надежды.

Я пишу разное с 2007 года. В моих текстах есть немного магии, абсурда, космос, фэнтези, а иногда просто люди, которые чуть более странные, чем обычно.

Но сегодня я хочу показать одного персонажа, который родился как-то сам собой. Он — психолог, курит в кабинете, пилит ногти апельсиновой пилочкой, а вместо терапии использует монтировку и шок. Он груб, циничен, смешон и страшен одновременно. И иногда мне кажется, что он вот-вот раздвинет рамки книги, вырвется со строк наружу, в реальный мир — и применит свой лечебный терапевтический ломик к очередному хаму на дороге или зануде в очереди.

В общем, знакомьтесь: доктор Костя (Константин Сергеевич для страховых). Усаживайтесь поудобнее — кресло скрипит, дым идёт в лицо, а правда будет резать без анестезии.

Лучший психолог Вселенной

Эпизод 1

Кабинет доктора Кости (Константина Сергеевича для особо официальных страховок, но он предпочитал просто "Костя") больше напоминал свалку реквизита из театра абсурда, чем место для душевных излияний. На стене висел диплом, приколотый к обоям канцелярской кнопкой, рядом – плакат с надписью "Расслабься, хуже уже не будет" и изображением тонущего котика. Воздух был густым от запаха старой бумаги, пыли и чего-то сладковато-химического.

Дверь скрипнула, впустив Виктора – мужчину лет сорока с потухшим взглядом и плечами, втянутыми в шею, будто он вечно ожидал подзатыльника. Он робко шагнул внутрь.

Доктор Костя сидел, закинув ноги на стол, заваленный бумагами, странными безделушками (включая череп хомяка в миниатюрной золотой короне) и пустой пивной кружкой с надписью "Лучший Психолог Вселенной". Он сосредоточенно пилил ноготь на мизинце руки апельсиновой пилочкой, сдвинув очки на кончик носа. Когда скрипнула входная дверь, его брови вскинулись так высоко, что лоб превратился в пашню из глубоких морщин. Он изучал ноготь с интенсивностью нейрохирурга, оперирующего на микроскопической опухоли.

Услышав шаги, Костя не поднял головы. Вместо этого он резко вытянул руку с пилочкой, указывая ею, как указкой профессора, на единственное свободное кресло напротив стола. Кресло это было обито потрепанной кожей.

«Не стесняйся, проходи, располагайся,» – прорычал он басом, наконец оторвав взгляд от ногтя и устремив его поверх очков прямо на Виктора. Взгляд был тяжелым, пронизывающим, лишенным всякой иронии. «Я психолог, а не зубной врач. Хотя, честно? Иногда разницы ноль. Садись, рассказывай, что гложет. Кроме очевидного чувства неловкости, ха-ха!»

Виктор, сбитый с толку, опустился в кресло, которое противно заскрипело. Он начал неуверенно, запинаясь, про проблемы с женой. Про то, как она «распустилась», про то, что «общий язык потерялся», про то, что «в постели… ну, ты понимаешь…» – он нервно сглотнул, понизив голос до шепота, – «…в общем, не стоит ничего».

Костя слушал. Или делал вид? Он вдруг перестал пилить ноготь, сложил руки в замок на груди, локти упер в живот и резко наклонился вперед, ссутулив плечи так, что его лицо оказалось в сантиметрах от лица Виктора. Тот инстинктивно отпрянул. В глазах психолога горел внезапный, почти маниакальный интерес.

«Ага… Понятненько…» – прошипел Костя. Он резко откинулся назад, одним движением выдвинул ящик стола и достал оттуда пачку дешевых сигарет без фильтра и зажигалку в виде пистолета. Не глядя на Виктора, он ловко выбил одну сигарету, зажал ее в уголке губ и щелкнул зажигалкой. Яркое пламя осветило его морщинистое лицо. Он глубоко затянулся, держа сигарету двумя пальцами, как заправский гангстер из старого кино.

Виктор закашлялся. «Д-доктор, здесь же нельзя курить… и вообще…»

Второе облако дыма, густое и едкое, было выпущено Костей прямо в лицо пациенту. Виктор зажмурился, замахав рукой.

«Мой кабинет, мои правила, Виктор Петрович,» – невозмутимо констатировал психолог, стряхивая пепел на ковер. Он наблюдал за реакцией Виктора, как ученый за подопытным кроликом. «А теперь слушай сюда, друг мой. И слушай внимательно, а то я редко повторяюсь.» Он снова наклонился вперед, оперся локтями о колени, сигарета дымила у него между пальцев.

«Ты пришел ко мне с банальностью уровня "жена растолстела, член не стоит". Фи.» Костя презрительно сморщил нос. «Ску-у-учно! Проблема не в ее килограммах, Виктор. И уж точно не в твоем, эээ… функционале.» Он многозначительно ткнул сигаретой вниз. «Проблема в том, что ты ее НИКОГДА не любил. Ну, или не умеешь любить. Ты выбрал ее тогда не потому, что сердце екнуло, а потому что она была… доступна? Удобна? Соответствовала твоим тогдашним скудным представлениям о "нормальной" жене?»

Виктор открыл рот, чтобы возмутиться, но Костя резко вскинул руку, заставляя его замолчать. Пепел с сигареты упал на его же ботинок.

«Заткнись и вникай!» – рявкнул он, но тут же его голос стал странно мягким, почти шепотом, но таким пронзительным, что слова впивались в мозг. «Ты вырос без материнской ласки, Виктор Петрович. Верно? Она была холодна, занята, вечно недовольна? А ты – вечно голодный до тепла, до внимания маленький мальчик. И теперь ты, взрослый дядька, ищешь в женщинах не человека, не партнера, не друга. Ты ищешь… предмет. Объект для заполнения той черной дыры, что мамаша оставила. Ты хочешь, чтобы она (он кивнул в сторону невидимой жены) была удобной вещью: красивой куклой для демонстрации, теплой грелкой в постели, уютным пледом на диване. Но как только кукла теряет лоск, грелка остывает, а плед мнется – ты впадаешь в панику и начинаешь винить ЕЕ. Потому что признать, что ты сам не способен на настоящую любовь, на принятие человека со ВСЕМ его "растолстением" и человеческими слабостями – это слишком страшно. Это значит посмотреть в ту самую детскую пустоту. И твой "не стояк" – это не физиология, дружище. Это твоя душа кричит: "СТОП! Я НЕ МОГУ ЛЮБИТЬ ЭТО ТАК!"»

Костя замолчал. Он глубоко затянулся, выпустил дым кольцами в потолок. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов с оторванной стрелкой на стене. Виктор сидел, как громом пораженный. Лицо его было белым, глаза – огромными и растерянными. В них читался не столько шок от грубости, сколько жуткое, неприкрытое узнавание. Как будто доктор Костя только что сорвал с него кожу и показал ему его же изъеденный страхом и одиночеством скелет.

Психолог потушил сигарету о край стола, оставив еще один черный след. Он снова взял в руки пилочку для ногтей, но уже не с прежним абсурдным усердием, а как будто размышляя. Он посмотрел на Виктора поверх очков, морщины на лбу немного разгладились.

«Ну что, Виктор Петрович?» – спросил он почти тихо. «Понимаешь теперь, почему я пилю ногти и пускаю дым в лицо? Чтобы пробить твой толстенный панцирь самообмана. Иногда нужна шоковая терапия для мозга. Или для души. Или для того и другого. Так что… будем работать? Или побежишь жаловаться, что психолог – мудак?» Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, но в глазах не было ни капли насмешки. Только вызов и странная, необъяснимая уверенность, что он попал в самую точку.

---

Эпизод 2

Старая черная «семерка» БМВ Кости рычала по раскисшей от дождя дороге, оставляя за собой грязный шлейф. Костя, полулежа за рулем, одной рукой крутил сигарету, другой – в такт хриплому року по радио – барабанил по потрескавшейся кожей рулевой баранке. Мысли его витали где-то между вчерашним пациентом, страдавшим от навязчивого желания облизывать перила, и вопросом, не забыл ли он выключить паяльник в кабинете.

Внезапно он резко дернул руль, без поворотника втиснувшись в узкий просвет перед медленно плетущимся грузовиком. Резкий визг тормозов сзади пробился сквозь музыку. В зеркале заднего вида мелькнуло перекошенное от ярости лицо водителя раздолбанной «Тойоты».

«Ну вот, опять…» – буркнул Костя себе под нос, машинально прикуривая.

«Тойота», рыча мотором, резко рванула вперед, легко обогнала «бэху» и, совершив опасный маневр, встала поперек дороги, заставив Костю вдавить тормоз в пол. Машины замерли, разделенные парой метров мокрого асфальта. Дверь «Тойоты» с хлопком распахнулась. Вывалился мужик лет тридцати пяти, плотный, с короткой шеей, побагровевшим лицом и кулаками, сжатыми в каменные глыбы. Он шел на «бэху» как танк, размахивая руками, голос его, хриплый от бешенства, заглушал шум дождя:

«Ах ты ж, козел! Ты куда прешь?! Сейчас я тебе, мудаку, вьеду за кривую езду! На место сядешь! Выйди, сволочь! Да я тебя щас…»

Костя наблюдал за его приближением поверх очков, сощурившись, как будто разглядывал интересный, но слегка надоевший экспонат. Потом, в одно мгновение, его лицо исказила гримаса первобытного страха. Глаза округлились, рот открылся в беззвучном крике. Он резко дернул ручку двери, буквально вывалился из машины и, пригнув голову, бросился бежать… но не куда-то в сторону, а обратно, за свою «бэху», как будто ища укрытия. Бежал он нелепо, семеня, спотыкаясь, всем видом показывая паническую слабость.

Мужик-водитель замер на секунду, ошарашенный таким резким превращением наглеца в трусливого зайца. Потом его лицо расплылось в торжествующей, злобной ухмылке. «Слабак!» – пронеслось у него в голове, подкрепляя уверенность в своей «мужской силе». Он ускорил шаг, уже предвкушая, как «научит уму-разуму» этого очкастого придурка, как втолкует ему за рулем.

«Ну что?!» – рявкнул он, уже почти поравнявшись с задним бампером «бэхи», за которым скрылся Костя. – «Попался, сука! Сейчас я тебе…»

Его слова застряли в горле.

Из-за угла машины, как пружина, выскочил Костя. Но это был уже не испуганный заяц. Это был взведенный до предела курок. В его руке, занесенной над головой, блеснула тяжелая монтировка с жирными следами машинного масла. Лицо его, секунду назад перекошенное страхом, теперь было искажено ледяной, безумной яростью. Глаза горели нечеловеческим огнем из-под сдвинутых на нос очков. Он не кричал – он взревел, голосом, рвущим глотку и сотрясающим влажный воздух, сливаясь с воем ветра:

«ЩАС ТЕБЯ ИЗНАСИЛУЕТ ЛОМИК, СУЧЕНЫШ!!!»

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Мужик буквально окаменел. Его торжествующая ухмылка превратилась в маску абсолютного, животного ужаса. Глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла. В мозгу, начисто стертом адреналином и этим диким воплем, пронеслось только одно: «Ох тыж ё… Это же псих! Настоящий!» Вся его «мужская сила», вся ярость испарились, оставив лишь инстинктивный ужас перед непредсказуемым безумием.

Он дернулся назад, как ошпаренный. Его ноги, казалось, сами понесли его прочь от этой монтировки и безумных глаз. Из грозного питбуля он превратился в перепуганного котенка, шарахнувшегося от огня. Он метнулся к своей «Тойоте», движения его были паническими, нелепыми.

Но Костя не остановился. Он ринулся вслед, монтировка свистела в воздухе, как жуткий посох разъяренного демона. «КУДА?! ВЕРНИСЬ, МИЛЫЙ!» – орал он тем же нечеловеческим ревом, его голос срывался на визг. – «Я ЖЕ ХОЧУ ТЕБЯ ЛЮБИТЬ! ЛОМИКОМ ЛЮБИТЬ!»

Водитель в панике влетел в свою машину, с диким скрежетом захлопнув дверь. Ключ трясущимися руками вонзился в замок зажигания.

Костя настиг «Тойоту». Он не бил по машине – нет. Он устроил театральную пантомиму абсолютного бешенства. Он яростно дергал ручку заблокированной двери, тряс ее изо всех сил, при этом его монтировка запела в воздухе, описывая дуги в сантиметрах от стекла и крыши. Он колотил кулаком по крыше (но явно не со всей силы), орал что-то нечленораздельное, про «любовь», «лом» и «сученышей», его лицо, искаженное гротескной гримасой ярости, прилипло к боковому стеклу.

«Заведись, блядь, заведись!» – бормотал водитель, лихорадочно крутя ключ. Мотор «Тойоты» наконец взревел. Он вдавил педаль газа в пол, не глядя по зеркалам, не думая о направлении. Шины взвыли, забрызгав Костю грязью, и машина рванула с места, как подкошенная, умчавшись в серую пелену дождя.

Костя мгновенно замер. Его безумная ярость испарилась, как не бывало. Он стоял посреди дороги, слегка наклонив голову, провожая взглядом исчезающие огни «Тойоты». Потом спокойно, с привычной ловкостью, достал смятую пачку сигарет, выбил одну, зажал в губах. Щелчок зажигалки в виде пистолета (давно знакомый по кабинету) осветил его морщинистое, внезапно абсолютно безмятежное лицо. Он глубоко затянулся, выпустил струйку дыма в мокрое небо. Облокотился спиной на капот своей черной «бэхи», заляпанной грязью. Взгляд его скользнул вверх, по серым, низким тучам. И вдруг тишину нарушило тихое, сдержанное, но очень довольное хихиканье. Оно нарастало, превращаясь в смешок, потом в короткий, отрывистый хохоток. Костя качнул головой, стряхивая капли дождя с волос, и снова захихикал, глядя туда, куда сбежал его «ученик». Еще одна успешная сессия шоковой терапии. На этот раз дорожной.

---

Эпизод 3

Кабинет доктора Кости сегодня пах не только пылью, химической сладостью и пеплом, но и едва уловимыми нотками дешевого парфюма с претензией на дороговизну. Маша, 28 лет, сидела на краю того самого скрипучего кресла, нервно теребя ручку пакета из супермаркета, заменявшего ей сумочку. Ее речь лилась, как горный ручей после дождя – бурно, с перекатами и жалобными завихрениями.

«...и вот вчера, Костя, ну Константин Сергеевич, он пришел с работы – лицо как грозовая туча! Я ему: "Родной, что случилось? Давай поговорим, обсудим, разберемся!" А он? Фыркнул! "Устал, Маш, отстань". Отстань! – Маша даже подпрыгнула на кресле, заставив его жалобно взвыть. – А я ведь стараюсь! Ужин любимый – спагетти карбонара, свежие носки в шкаф разложила, квартиру до блеска! Даже новые джинсы купила, его размер, фирменные! А он? Взял, швырнул на стул: "Спасибо, потом померим". И ВСЕ! Не померил! Будто что-то скрывает! Может, разлюбил? Может, другая? Я же вся извелась, Константин Сергеевич!»

Костя сидел напротив, заваленный бумагами и хомячьим черепом в короне. Но на этот раз он не пилил ногти и не строил гангстерские кольца дыма. Он сидел неестественно прямо, уставившись на Машу поверх очков. Его взгляд был... завороженным? Неподвижным? Казалось, он ловит каждое ее слово, каждую интонацию жертвы матриархального абсурда.

Маша, увлекшись, продолжила: «...а позавчера? Взгляд какой-то странный бросил! Не так посмотрел! Я сразу: "Что не так? Говори!" А он: "Да ничего, Маш, все ок". Ну как "ок"? Не ок! Я чувствую! Я же все для него...»

И тут случилось нечто невероятное. Из глаз доктора Кости, этого циничного бастиона абсурдной терапии, скатилась... слеза. Одна-единственная, мутная, застрявшая в глубокой морщине у виска, но слеза!

Маша замолкла, пораженная. Сердце ее екнуло. "Боже! Он проникся! Он чувствует мою боль! Нашел во мне родственную душу, замученную непониманием!" – пронеслось у нее в голове теплой волной.

Костя громко всхлипнул. Потом глубоко, с дрожью, выдохнул. Его рука медленно потянулась к уху... и сняла крошечный, почти незаметный черный наушник Bluetooth. Он протянул его Маше через стол, к которому прилипла давняя пивная кружка "Лучший Психолог Вселенной".

«Послушай... – голос Кости звучал сдавленно, с непривычной хрипотцой. – ...послушай же, как это трогательно! Просто... до мурашек!»

Ошеломленная, но польщенная Маша машинально взяла наушник и сунула его в ухо, ожидая услышать запись своих же страданий или, на худой конец, скрипку.

Но вместо этого ее череп пронзили оглушительные удары гонга, дикие завывания, визгливое пение и бешеный ритм китайских барабанов: «СЁН ХОООООО!!! БУУУКОНШУАААА!!! УААА-ХА-ХАЙЯЯ!»

«Что это?!» – возмущенно вырвалось у Маши, она уже готова была швырнуть наушник обратно. Это была насмешка!

Но Костя резко шлепнул открытой ладонью по столу. ШЛЕП! Звонко, как выстрел. Весь хлам на столе подпрыгнул, хомячий череп едва не слетел с короны.

«Женщина!» – рявкнул он своим привычным басом, и вся минутная "трогательность" испарилась, как дым от его сигарет. Голос был резким, как удар монтировкой. – «Займись собой наконец! Ты чего, сынка растить приперлась? Так его рожать надо было, а не тридцатилетнего мужика няньчить!»

Маша открыла рот, но слова застряли. Костя наклонился вперед, упер локти в стол, сдвинул очки на кончик носа и уставился на нее пронизывающим взглядом.

«Женщина... – повторил он, растягивая слово. – Ты когда последний раз... салон... посещала? Для себя... Хмммм?» Он многозначительно окинул ее взглядом с ног до головы. «Тебе не с ним надо няньчиться, а с собой. Дорогая моя, ты – прекрасна! Но выключи, блядь, режим спасателя тонущего котика! Иди купи платье. Туфли. Духи, которые ТЕБЕ нравятся, а не "мужу-сыну".»

Он откинулся назад, достал из кармана мятые сигареты без фильтра, но закуривать не стал, просто вертел пачку в пальцах.

«А ну-ка вспомни... Чем ты занималась до того, как прицепилась к этому "несчастному" со своими штанами и готовкой? А? Что там было? Блог, говоришь? Кулинарный?» Он ткнул сигаретой в ее сторону. «Так вот тебе домашнее задание: чтобы сегодня вечером я увидел у тебя на странице пошаговый рецепт... – он сделал паузу для драматизма, – ...соуса Болоньезе. С фотками. А не стоны про то, что "сыночек" штаны не примерил. Поняла?»

Маша сидела, словно громом пораженная. Шок парализовал ее возмущение. Его слова, грубые, как наждак, сдирали слой за слоем ее привычную реальность. Ее взгляд машинально упал вниз.

На свои джинсы. Не просто старые – двухлетней выдержки, выцветшие на коленях, с потертостями на бедрах. На кроссовки, подошва которых в районе пятки уже начала отклеиваться, предательски демонстрируя изнанку. И на этот жалкий, мятый пакет из супермаркета, в котором одиноко болтались паспорт и какие-то бумажки. Вместо сумочки. Вместо ее сумочки.

"Действительно..." – пронеслось у нее в голове, не мыслью, а холодным, отрезвляющим уколом. Картина сложилась в жалкую, нелепую мозаику. Не партнер, не любовь... Нянька. В стоптанных кроссовках и с пакетом вместо жизни.

Костя наблюдал за этим микроскопическим озарением на ее лице. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, в глазах мелькнул знакомый огонек циничного триумфа. Еще одна душа, тронутая ломом костиной шоковой терапии. На этот раз – против материнского инстинкта, примененного не по адресу. Он сунул сигарету в рот. Щелкнул зажигалкой-пистолетом.

«Ну? – выдохнул он струйкой едкого дыма. – Рецепт Болоньезе... или дальше штаны ему покупать будешь? Выбор, женщина, за тобой.»